Москва
3 марта 2014

Ирина Антонова: Я увидела взволнованную публику, для которой стоит работать

Ирина Антонова: Я увидела взволнованную публику, для которой стоит работать

Президент Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в беседе с корреспондентом Газеты Мастерславля рассказала про свои детские мечты о цирке, о том, как в холодную военную зиму на лекциях замерзали чернила и о том, что заставило ее проработать директором музея 52 года.

Газета Мастерславля: Ирина Александровна, с какого возраста вы себя помните?

Ирина Антонова: Примерно лет с четырех.

ГМ: Самое первое желание, кем быть, как у вас появилось?

ИА: Вы знаете, я с детства очень любила цирк. Для меня совершенно фантастической была та юная особа, которая скакала на лошади в юбочке. Она как-то перебирала ножками... мне казалось, что это блаженство. И я маме говорила: хочу так же на лошади скакать.

ГМ: Это совсем девчонка была?

ИА: Совсем девочка. Старше меня, конечно. Может быть, лет 14. А потом мне захотелось быть балериной, потому что папа меня стал водить в Большой театр. Он там дружил с директором музея, легендарной Малиновской. И мы всегда сидели в директорской ложе. После первого акта я, как правило, засыпала, но мне все равно безумно нравились балерины.

ГМ: И какие-то шаги пытались предпринять, чтобы научиться этому?

ИА: Нет, конечно. Я совершенно не приспособлена была к балету, хотя дома танцевала и фантазировала на эту тему. Позже я хотела быть драматической актрисой. Я пришла к одной знакомой, которая работала в Театре сатиры, и прочла большой кусок из "Мцыри". По выражению ее лица я поняла, что мне не надо этим заниматься, и как-то очень быстро про это забыла.

ГМ: Как вы выбрали свою специальность?

ИА: Когда я заканчивала школу, то хотела пойти на мехмат, потому что немного подрабатывала в последних классах школы — вела математику с отстающими учениками. В моей школе старше на год училась Флора Сыркина, известный в нашей искусствоведческой среде человек. Она стала потом женой Александра Григорьевича Тышлера, очень крупного художника. Она уже училась в ИФЛИ, был такой Институт философии, литературы и истории. Она мне сказала: "Ты с ума сошла? Ты не вылезаешь из театров, консерваторий, ты любишь музыку. Тебе надо идти на искусствоведческое отделение". Я ответила, что ничего про это не знаю, и она отвела меня на день открытых дверей. Мне очень понравилось. Я стала сдавать экзамены, причем они были очень сложные, был невероятный конкурс, и даже появилась даже статья в "Правде" в этот год, что кое-где создается нездоровый ажиотаж при поступлении. Я участвовала в этом "нездоровом ажиотаже". И я поступила на искусствоведческое отделение, так сложилось. Только закончила первый курс, как началась война.

ГМ: В страшные годы войны вы были в Москве?

ИА: Нет, я уехала, как все, 16 октября. Была паника. Моя мама работала тогда в Министерстве транспорта и в том вагоне, в котором мы приехали, мы жили почти три месяца. И в этом же вагоне уехали назад в январе. Я хорошо помню, как 26 января 1942-го года возобновились занятия, в нетопленных зданиях мы сидели в ватниках, в валенках, даже в перчатках и писали карандашами, потому что чернила все замерзли.

ГМ: А с музеем уже после института ваша связь началась?

ИА: У меня был выбор: пойти работать в ВОКС, это Всесоюзное общество культурной связи с заграницей, или в музей. А мой профессор Борис Виппер очень соблазнял меня в музей, где он был научным директором, и я за ним пришла.

ГМ: Какой это был год?

ИА: 45-ый. Еще война не кончилась. Тогда мы кончали учиться в конце марта. 11 апреля 1945 года я начала работать в музее.

ГМ: Вся трудовая жизнь прошла здесь?

ИА: Я читала лекции в университете, не только в Московском, во всяких других вузах.

ГМ: Никогда не жалели, что так сложилась судьба, и ни театр, ни балет не оказались вашим призванием?

ИА: Бывали такие моменты, пока еще было дозволено мечтать о возможности перемены. Я пришла: все в мраморе, дышать нечем. Я сейчас считаю, что правильно выбрала специальность, но не потому, что я не стала кем-то — это были романтические, ни на чем не основанные мечты детства — а потому что, теперь я это понимаю, у меня натура другая. Я нацелена на сиюминутный, довольно быстрый результат, а когда я поступала в музей, все было тихонечко, длинно, безразмерно.

ГМ: Наверное, это и замечательно? Сочетание музея такого априори замершего...

ИА: Замершего, да.

ГМ: ... и чего-то живого.

ИА: Но когда началась, наконец, другая деятельность, я ожила, особенно начиная с выставки Дрезденской галереи, которая была в 1955 году. Мы были очень заняты. У меня был очень звонкий голос, он полностью сел. Мы по шесть часов в день выступали на публике. Мы вели экскурсии, читали лекции, а потом опять приходили в музей и говорили, говорили, говорили бесконечно. Это была эпопея.

ГМ: С этого времени у вас появилось ощущение результата?

ИА: Да, это очень важно. Я увидела взволнованную публику, для которой стоит работать, стоит стараться. Понимаете, когда мы кончаем университет, мы все думаем, что пойдем по научной стезе. Мы себя к этому готовили, иначе бы не пошли в университет. А оказалось, что есть просветительское направление, если хотите, контакт, диалог с публикой через художественное произведение.

ГМ: Очень интересная тема возникает. Человек, который по темпераменту был нацелен на что-то, приносящее быстрый реальный результат, попадает в среду, которая совершенно к этому не приспособлена.

ИА: Да.

ГМ: Атмосфера не предполагает резких движений, и все равно можно найти возможность там самореализоваться, если ты этого хочешь по-настоящему.

ИА: Наверное, так. Я себя представляла в какой-то большей динамике. Но получилось так. Я думаю, исходя из своего личного опыта, что практически везде можно найти себя и реализовать свои интересы, свою натуру, свой темперамент, свое отношение к жизни. Я полагаю, что это доступно всем.